Бессмертный барак
Игельстром Андрей Андреевич
Игельстром Андрей Андреевич

Страницу ведёт:

Дата рождения: __ __ 1886г.
Дата смерти:17 июня 1939г., на 54 году жизни
Социальный статус:
беспартийный; преподаватель истории в московских средних школах № 189 и 616
Образование:
высшее
Место рождения: Козеницы, Польша
Место проживания: Москва, Россия
Место захоронения:Новое Донское кладбище (ранее Донской монастырь), Москва, Россия
Национальность:
русский
Дата ареста: 28 июля 1938г.
Приговорен:
Военной Коллегией Верховного Суда СССР ВКВС СССР 15 июня 1939 г., по обв.: "в шпионаже"
Приговор:
к высшей мере наказания — расстрел
Реабилитирован:
Военной коллегией Верховного суда СССР от 29 августа 1957 г. , за отсутствием состава преступления
Раздел: Учителя и преподаватели
Поделись историей в:
Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич. Игельстром Андрей Андреевич.  Отец А.Игельстром – Игельстром Андрей Викторович

Проживал: Москва, Кривоарбатский пер., д.8, кв.10

Дело № Р-23330

Мне позвонили как раз вовремя. - Алексей Юрьевич? – спросил вежливый женский голос. – Ну что же вы к нам не приходите? Я уже собралась сдавать дело обратно. Да, приходите в наш читальный зал. На Кузнецком мосту, вход рядом с приёмной ФСБ. Нет, сегодня мы не работаем, в понедельник с 10 до 17. Хорошо, до свидания.

Письмо в архив ФСБ я написал ещё в декабре, и ровно через месяц пришло письмо на мой домашний адрес в Москве:  - Можете ознакомиться с делом своего деда, но вы должны представить доказательства родства. - Это было проще простого: всего две метрики – моя и моего отца. Две метрики, которые отделяют меня от деда, и нынешнее время от 1938 года. Я позвонил по указанному в письме телефону, договорился о посещении в марте, но смог приехать только  в апреле. И вот я иду по залитой солнцем Лубянской площади, народу, как всегда и везде в Москве, достаточно много. Все идут спокойно, в нормальном московском ритме, особо не торопясь и не оглядываясь. Ну, хоть это. В 1938, как мне рассказывали, по этим тротуарам вообще никто не ходил. Отыскиваю неприметную дверь, на входе висят вывески каких-то коммерческих организаций. Поднимаюсь на второй этаж. У железной двери кнопка с надписью Читальный зал, что за зал, что здесь читают – не объясняется, кому надо, тот знает.

Выглядящая совершенно обычно  и неприметно женщина неопределённого возраста проводит меня в маленький зальчик, там всего 6 или 7 столов, и почти за каждым сидят люди. На столах - папки из выцветшего картона с ещё более выцветшими листами. У многих компьютеры, они что-то печатают, заглядывая в обесцвеченные страницы. Как жаль, что я не догадался захватить свой ноутбук. – Скажите, - спрашиваю я вежливую женщину, - а вы мне сможете скопировать листы дела, хотя бы некоторые? – Некоторые смогу, - отвечает она, - но только те, где нет других фамилий, то есть фамилий обвиняемых. Ну, там, постановление об аресте и приговор, может быть.  – Хорошо, спасибо. – Сейчас принесу дело. – Она уходит за полу-стеклянную загородку и возвращается с объёмистым томом. – Большое, - говорю я ей, - я даже не ожидал. – А тут два дела, - отвечает она, - его и Попова. – А кто такой Попов? - спрашиваю я в ещё большем недоумении. – Ну, вы сами прочитаете. Они там карандашную фабрику взорвали, – добавляет она. – Принести вам листочков, записать? – Да, да принесите, - отвечаю я.

И только тут приходит внезапное волнение. Я кладу папку на стол и сажусь рядом. Руки слегка дрожат. Я смотрю на обложку: на картоне стоит штамп - Дело № Р-23330, и рядом от руки: Следственное дело №20395. И далее:

ФИО: Игельстром Андрей Андреевич. Родился в 1886 г., г. Козеницы, Радомской губ.(бывшая Польша); русский;  беспартийный; преподаватель истории в московских средних школах № 189 и 616. Проживал: Москва, Кривоарбатский пер., д.8, кв.10. 

Я открываю первый лист: Постановление об аресте от 28 июля 1938 г. В нём  Игельстром А.А. изобличается как агент финской разведки. Далее следует мотивировка ареста. «Причастность Игельстрома А.А. к финской разведке подтверждается следующим: Финский генштаб, давая в 1931 г. задание нашему (т.е. НКВД – А.И.) агенту создать широкую шпионскую сеть на территории СССР, отвёл кандидатуру Игельстрома и дал понять, что Игельстром уже работает для финской разведки. Кроме того, мать Игельстрома, проживающая в Финляндии, часто приезжала в Москву, где имела контакты с финской торговой миссией, через которую поддерживала связь со своим сыном. Близкие друзья Игельстрома Караулов и Матросов разоблачены как агенты финской разведки и осуждены». И всё.

Я начал лихорадочно листать папку дальше: никаких других документов, обосновывающих необходимость ареста моего деда, я так и не нашёл. Ещё как-то можно было объяснить отсутствие имени или письма агента НКВД в Финляндии (секретность всё-таки, хотя и на самом постановлении об аресте стоит гриф Сов. Секретно), но где же показания Матросова и Караулова? В деле имеются листы, закрытые сверху белым конвертом и перешитые по старым традициям 1-х отделов чёрными нитками – может, в них и находятся свидетельства «близких друзей Игельстрома»? Может быть.  И всё же сейчас мне кажется, этих показаний нет, да и никогда не существовало. Ни мой отец, ни мои родственники таких фамилий никогда не упоминали. Хотя Матросов и Караулов к моменту ареста моего деда были уже «осуждены», т.е. вполне возможно, что их уже не было в живых. Ещё интереснее упоминание нашего агента из Финляндии. Ему ещё в 1931 году «дали понять», что Игельстром - иностранный шпион. И что же: что было сделано за целых семь лет, чтобы обезвредить его (моего деда) зловредную деятельность? Может быть,  следили за ним, что разоблачить всю агентурную сеть? Нет и на это в деле никаких указаний. Скорее всего, причина ареста моего деда, к сожалению, в другом. Его отец и мать после революции остались в Финляндии, прадед умер в 1927 г., а прабабушка продолжала приезжать в Москву, заходила в финское торгпредство (зачем – станет ясно в дальнейшем), навещала своего сына. А не надо было.

Далее следуют протоколы обысков – конфисковали записные книжки, 18 личных фотографий, какую-то тетрадь – ничего из этого (скажу, забегая вперёд)  далее в деле не фигурирует. Ни тайнописей, ни шифров, ни подозрительных записей. Анализ конфискованных документов в деле отсутствует, их, наверное, никто и не читал. Теперь анкета арестованного, заполненная ровным твёрдым почерком (школьный учитель всё-таки). Всё те же данные: из служащих, не был, не служил, не привлекался. Образование среднее (странно, точно известно, что он учился на историческом факультете Петербургского университета - может быть, не закончил?) Сын Юрий, 18-ти лет, ученик 10-го класса - мой отец. Моей младшей дочери сейчас  столько же, и только теперь я понимаю, что значит потерять отца, когда тебе 18.

В документах наступает недельный перерыв. Деда арестовали в ночь на 31 июля 1938 г. и, видимо, неделю с ним «работали». Уже 8-го августа он пишет первые признательные показания, и потом почти каждый день, целую неделю, следуют дополнения к «собственноручным показаниям». Сначала Андрей Андреевич, 52-х лет от роду,  признаётся в том, что он – финский шпион, что он был завербован ещё в 1923 году во время поездки в Гельсингфорс (к родителям) Воробьёвой Лидией Петровной. Она -  сестра друга его детства, которая была близка к белогвардейским кругам, что не мешало ей, правда, работать в советском торгпредстве  в Финляндии. Договорились с Воробьёвой, что эмиссар финской разведки приедет в Москву, свяжется с Игельстромом и скажет пароль: Привет от Лидии Петровны (видимо, ничего другого в голову деда, затуманенную отсутствием сна и гудевшую от побоев, и прийти не могло – хотя сдаётся мне, что все эти детали были подсказаны ему знающими людьми - следователями). От Лидии Петровны Андрей Андреевич, по его же собственному признанию, получил задание собирать сведения: 1) о строительстве новых заводов в СССР, 2) о настроениях рабочих и крестьян и 3) о Красной армии и её вооружениях.

Осенью 1924 года, согласно письменным признаниям деда,  ему позвонил приехавший из Финляндии некий Якобсон  и сказал, что привёз ему посылку и письмо от матери. Игельстром пошёл к нему в гостиницу, и тот сказал ему эту самую фразу: - Вам привет от Лидии Петровны. - По словам деда, при следующем свидании он передал Якобсону сведения о капиталовложениях в советскую промышленность, поскольку работал тогда в статистическом отделе Госбанка СССР. Затем, в начале 1926 г. он передавал некоему Рудольфу из финской миссии «сведения о кредитовании крупнейших предприятий Москвы, Ленинграда, Донбасса и Урала» (каких – не уточнял, а следствие и не спрашивало). Где теперь находятся эти Якобсон и Рудольф он не знает. В 1932 г., уже работая в отделе кадров Наркомтяжпрома, Игельстром по его собственным словам передавал в финскую миссию «сведения о количестве студентов на отделениях ВТУЗов (Высших технических учебных заведений)». После этого он перешёл на преподавательскую работу в школу, и финская разведка «потеряла к нему интерес».

Вознаграждение за свою шпионскую деятельность Игельстром получал в виде… посылок. Кроме Якобсона, Рудольфа и сотрудника финской миссии Синюгина, их также  передавала ему его мать, когда приезжала в Москву. Бдительные советские пограничные органы запрещали матери провозить с собой мужские вещи – багаж приезжающих из-за границы подлежал, видимо, тотальной проверке. Поэтому мать просила сотрудников финской миссии пересылать брюки или рубашки для сына соответствующей почтой, а прибыв в Москву, заходила в миссию, забирала мужские вещи и передавала их сыну.

Время шло, а Игельстром по-прежнему оставался единственным обвиняемым (на что, видимо, он и рассчитывал).  Якобсон и Рудольф, будучи иностранными гражданами, на преступную группу не тянули, да и арестовать их было невозможно. Правда, 29 сентября 1938 г. следователь Ныхриков предъявил Игельстрому 12 фотографий сотрудников финского посольства и тот, после недолгих колебаний, признал в Рудольфе сотрудника финской миссии по имени Фавен Эско. Дед, видимо, решил – Фавен или не Фавен, всё равно его не достанут. Не удовлетворившись его показаниями, следователи заставили деда рассказать обо всех его друзьях и даже соседях по квартире. К сентябрю 1938 г. Андрей Андреевич был совершенно сломлен. И рассказал всё и обо всех. Все его знакомые допускали контрреволюционные высказывания  и сомневались, например, в осуществимости лозунга «догнать и перегнать капиталистические страны». Может, так оно и было - кстати. Такие знакомые, всё большей частью гнилая интеллигенция, не представляли для следствия особого интереса, и тут р-р-раз – им, следователям улыбнулась удача. Среди друзей Игельстрома оказался Попов Николай Константинович, его товарищ по гимназии. Удача же состояла в том, что этот Попов уже был один раз осУжден на 5 лет, но потом почему-то выпущен на свободу через 1 год.  А осужден он был за халатность, допущенную им, начальником цеха московской карандашной фабрики им. Красина, при взрыве и пожаре, случившийся на ней в 1935 году.  (Фабрика находилась недалеко от нынешней станции метро Варшавская). Тут по-видимому головах следователей (не думаю, чтобы в окончательно помутившемся сознании Андрея Андреевича) возникла великолепная комбинация: один, финский шпион, вербует другого, начальника цеха, и вместе они устраивают взрыв стратегически важного объекта – карандашной фабрики.  Осталось только арестовать Попова и добиться от обоих чистосердечного признания. Что и было сделано.

В протоколе допроса Игельстрома от 15 ноября 1938 года, лейтенант госбезопасности, следователь Ныхриков записывает, что ещё в 1931 году Андрей Андреевич завербовал своего друга Попова Н.К. в финскую разведку и в феврале 1935 г. дал ему задание взорвать построенную по последнему слову техники фабрику имени товарища Красина. И что Попов принял это задание, использовав для этой цели установку высокого давления на означенной фабрике. Далее два дела, Игельстрома и Попова объединяют в одно, добавляют для усиления нового следователя старшего лейтенанта госбезопасности Синецкого и  8 декабря 1938 г. от 0 час 30 мин до 2 час 30 мин происходит очная ставка между Поповым и Игельстромом. Наркома Ежова к тому времени уже заменил Л.П. Берия, но машина продолжала работать, уж слишком сильно был раскручен её маховик.  – Это тот самый Игельстром, - спрашивает следователь Попова, - который в 1931 году завербовал вас в финскую разведку? – Тот самый, - отвечает Попов. Вопрос Игельстрому: - Вы давали задание Попову по поручению финской разведки взорвать фабрику? – Ответ: - Да, я. - Вопрос Попову: - И вы согласились выполнить это задание? – Да, согласился. – Всё идёт хорошо, следователи довольны. Но вот в деталях начинаются некоторые заминки; впрочем, это – ерунда, частности. Попов говорит, что познакомил Игельстрома с механиком (фамилию которого он не помнит – вот как!), тот, видимо, и осуществил взрыв. А Игельстром говорит, что ни с каким механиком он не знакомился, и взрыв организовал сам Попов.  И с вознаграждением вышла промашка – Игельстром утверждает, что передал Попову на это грязное дело 10 торсгиновских рублей, а Попов это отрицает.

Следователи на эти несостыковки внимание не обратили. Надо было торопиться – уже 15 января следствие было закончено, и подследственных начали знакомить с материалами дела.  Это следование букве уголовного процесса меня поразило. Что они, Игельстром и Попов могли прочесть в этом деле кроме своих же собственных показаний? Но у меня не выходило из головы, как же на самом деле могла взорваться карандашная фабрика имени товарища Красина? Объяснение я нашёл в протоколах допросах Попова. Вот что он отвечал на вопрос следователя 28 октября 1938 года (в моём кратком изложении): - Установка  высокого давления на фабрике работала с помощью компрессора, который подкачивал в неё масло. Масло перед подкачкой надо было обязательно проверять. Иногда поставляли некачественное масло, которое легко воспламенялось, что могло привести к взрыву и пожару. Бидоны с таким маслом после проверки отставляли в сторону. В день взрыва кто-то, возможно,  механик, с которым Попов (якобы) познакомил Игельстрома, перепутал качественное масло с некачественным,  и произошёл взрыв.

Интересно также,  как на этом допросе Попов Н.К. характеризует моего деда. – Игельстром, - говорит он, - по своему характеру вряд ли может быть организатором хоть мало-мальски значительной д/г (очевидно, диверсионной группы). Игельстром обладает слабым  характером и большой рассеянностью, его группа  вряд ли велика, и ему не по силам ей управлять. -  Хорошим товарищем всё же был Попов Н.К…. Его вызвали на закрытое судебное заседание Выездной сессии Верховного Суда СССР (выезжали прямо в Бутырскую тюрьму, где они с Игельстромом содержались) 4 марта 1939 года, и его дело было заслушано без присутствия не только защиты, но и обвинения. В президиуме сидела тройка: старший советник юстиции Алексеев, а также некие Фетисов и Суслин, перед ними лежало его уголовное дело и больше ничего, свидетелей тоже не было. На этом суде, если его можно так назвать, Попов повёл себя неожиданно. Он заявил, что виновным себя не признаёт, а свои показания на предварительном следствии не подтверждает, «считая их ложными». С Игельстромом у него всегда были хорошие отношения, и почему Игельстром дал такие показания ему не известно, и объяснить он их ничем не может. Несмотря на это Выездная сессия Верховного суда СССР признала Попова Н.К. виновным почти по всем пунктам 58-й статьи УК РСФСР и приговорила его к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, который был приведён в исполнение на следующий же день.

Игельстрому осталось жить ещё три месяца. С его обвинительным заключением тянули до 9 июня, наверное, хотели удостовериться, что он-то от своих показаний не откажется. 14 июня Армвоенюрист Ульрих (фамилия, знакомая всем историкам Большого Террора) постановляет: заслушать дело в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей. Постановление отпечатано на машинке по стандартной форме, и чьей-то рукой приписано «свидетелей по делу нет», то есть и вызывать-то некого.

И вот он – Протокол судебного заседания «тройки» от 15 июня 1939 г., где председательствует тот же Ульрих и помогают ему некие Дмитриев и Козлов. Написано, что Игельстром виновным себя признаёт полностью и просит суд учесть, что «с самого начала заключения под стражу давал чистосердечные показания». И что, перейдя на педагогическую работу, он «полностью прекратил свою шпионскую деятельность».  Приговор этого заседания написан от руки, даже не нашли нужным перепечатывать. Игельстром А.А. приговаривается к высшей мере уголовного наказания по 58-ой статье УК РСФСР  часть 6 (шпионаж) и часть 9 (причинение ущерба государственному имуществу в контрреволюционных целях) с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества. На основании Постановления ЦИК от 1 декабря 1934 г. приговор подлежит немедленному исполнению. Справка о приведении приговора в исполнение 17 июня 1939 г. приколота тут же.

В 1957 году Военная коллегия Верховного суда СССР полностью реабилитировала Игельстрома А.А. и Попова Н.К. в связи со вновь открывшимися обстоятельствами (какими - не уточняется). Определения коллегии в отношении этих двоих, как и сотен тысяч других людей, заканчивалось следующими словами: приговор отменить, дело прекратить за отсутствием состава преступления, поскольку дополнительной проверкой установлено, что имярек никаких преступлений не совершал. Однако, в справке выданной моему отцу в 1957 году значилось, что Игельстром А.А. умер 26 июня 1940 г. без указания причины смерти, а родственникам Попова вообще написали, что тот умер аж в 1943 году - от сердечной недостаточности. Зачем нужна была эта маленькая ложь? А за тем же, как мне кажется, зачем и сегодня доступ к делам сталинского террора имеют только близкие родственники, да и они не имеют права заглядывать в листы, сшитые накрепко первоотдельской суровой ниткой.

Мой дед, конечно, не был ни героем, ни бунтарём, ни сильной личностью. Но он каким-то образом, может быть, личным примером, может быть, добротой и интеллигентностью, воспитал очень хорошего человека – моего отца. Память деда в нашей семье была священна, судьба его была для моего отца личной трагедией и постоянной внутренней болью. Время от времени, в день рождения Андрея Андреевича или в день его ареста, он доставал из своего шкафа и показывал мне – в который раз - чёрную дерматиновую папку, в которой хранились немногие, неконфискованные фотографии, пожелтевшие бумажки, исписанные твёрдым учительским почерком, и свидетельство о реабилитации Игельстрома А.А., где в графе «причина смерти» чёрными чернилами был поставлен уверенный прочерк.

Игельстром Андрей Андреевич Бессмертный барак

Короткие и порой отрывочные сведения, а также ошибки в тексте - не стоит считать это нашей небрежностью или небрежностью родственников, это даже не акт неуважения к тому или иному лицу, скорее это просьба о помощи. Тема репрессий и количество жертв, а также сопутствующие темы так неохватны, понятно, что те силы и средства, которые у нас есть, не всегда могут отвечать требованиям наших читателей. Поэтому мы обращаемся к вам, если вы видите, что та или иная история требует дополнения, не проходите мимо, поделитесь своими знаниями или источниками, где вы, может быть, видели информацию об этом человеке, либо вы захотите рассказать о ком-то другом. Помните, если вы поделитесь с нами найденной информацией, мы в кратчайшие сроки постараемся дополнить и привести в порядок текст и все материалы сайта. Тысячи наших читателей будут вам благодарны!