Дезин Алексей Алексеевич

Возвращаясь к моей истории, я попал в детдом имени Ленина. Первым шагом был Даниловский детприёмник для несовершеннолетних преступников, но для детей репрессированных был отдельный корпус. Там я познакомился с сыном Тухачевского, с сыном Путна (это был военный атташе Советского Союза в Англии, комкор), такие известные фамилии.
Затем меня направили в детдом города Горького, где я продолжал учиться в 8 классе. Но в соседнем детдоме была группа ребят, которые начали сильно хулиганить, они сыпали песок в буксы вагонов. Их, в конце концов, арестовали, и они заявили, что их ближайшим другом является Алёша Дезен. Поэтому постановлением Особого Совещания меня тоже арестовали. Я расписался об окончании следствия 30 марта, в день моих именин, а постановление Особого Совещания датировано 23 апреля - это день моего рождения. Мне исполнилось тогда 15 лет. Потом все юристы мне объясняли, что всё было противозаконно, так как до 16 лет за политические преступления привлекать не могут. Никто на это тогда не смотрел. Перескачу немного вперёд. У меня был в дальнейшем один знакомый комбат, когда я служил в армии. Он знал мою биографию и был озабочен тем, чтобы с меня сняли судимости. Когда он пришёл к военному юристу, тот просто развёл руками и сказал, что у меня нет никакой судимости. Это была административная мера. Но, тем не менее, мне тогда Постановлением Особого Совещания дали 5 лет.

В начале июня 1938 года я попал в колонию для несовершеннолетних. Мне не было 16 лет, я числился малолеткой. Это самое мрачное и страшное время в моей жизни. На моих глазах убивали самосудом, я отделался только двумя шрамами. Полгода я провёл в колонии для несовершеннолетних преступников. На моё счастье там был один мрачный и подозрительный начальник спецчасти, которому не давала покоя мысль, что антисоветский элемент находится среди честных жуликов, и вдруг проведёт какую-нибудь антисоветскую агитацию.  Этот начальник вызвал медицинскую комиссию, которая, дрожа от страха, установила, что мне не 15, а 18 лет. И после этого меня отправили из колонии для несовершеннолетних в тюрьму. В  тюрьме была интеллигенция с большими сроками. Кто-то ждал переследствия, кого-то переводили из одного лагеря - в другой. Моими способностями восхищались, я хорошо научился играть в винт, преферанс. Я вспоминал, как когда-то мой папа приходил в отчаяние, что я не мог научиться играть в пикет, так как меня интересовали только шахматы. Наконец, мне исполнилось 16 лет. Меня додержали до этого времени и тут же переправили в пересыльную тюрьму в Котельничи. Оттуда - в Свердловск, а 30 июля 1939 года я торжественно был погружен в эшелон, который шёл на Вторую речку. Это пересылка на Колыму. Погода была прекрасная. Мы ехали благополучно.
Прибыл я на Колыму 1 сентября 1939 года. Спал, быть может, на тех же нарах, на которых предыдущей зимой умер Мандельштам. 18 сентября мы сели на пароход “Дальстрой” и 24 сентября я прибыл в бухту Нагаево. Это уже Магадан.

Есть такая песня: “В тумане вставал Магадан - столица Колымского края”. С моря Магадан не видно. Меня жалели, так как мне было 16 лет. На прииски меня не отправили. Медкомиссия написала мне - “лёгкий труд”. Там был оленеводческий совхоз Семчан, совхоз Ольген и два совхоза ближе к побережью. Я попал в Таульский совхоз. В первое время было очень тяжело. Сначала мы копали картошку, перебирали её, а потом я попал на лесоповал. Это было очень трудно. Напарником моим был Лурье. Это был начальник 10-го Строительного Управления Наркомата Обороны. Мы с ним попилили некоторое время, а потом нам повезло: нас направили в командировку - чистить дорогу от снега. Это был совхоз Талон, он в 36 км от побережья. Там была большая животноводческая ферма, где выращивали коров. Летом пароходами завозили зерно, а всю зиму по трассе зерно перевозили на ферму с побережья. Были две бригады, которые расчищали дорогу машинами. В такую бригаду попали и мы. Это светлое время моей жизни. В марте начали формировать этап на прииски. Кто поздоровее - того из совхоза выбирали на прииски, а полуискалеченных из приисков направляли в совхоз. О приисках подробности можно у Шаламова прочесть. Лурье отправили на прииски, а меня вновь направили на лесоповал. Но когда вновь заполняли формуляры, то меня осенило написать, что я - слесарь. У нас очень хорошо преподавали труд в моей школе 57, я очень любил это дело. И с этого времени началась моя головокружительная карьера.

В один прекрасный день нарядчик сказал, что в мастерские требуют слесарей. Меня направили туда. Вошёл я в мастерскую, увидел железную раму, какую-то кучу болтов, шестерёнок, винтов... Смотрю на всё  и спрашиваю: ”Что это такое?” В ответ слышу: ”Это грузовик разобранный. Будешь его собирать. ”Так началась моя карьера. Когда я уже отбыл срок, и меня призывали в армию, то из совхоза выдали с собой бумагу, не хотели, чтобы я уходил. В бумаге значится: ”Алексей Алексеевич Дезен является единственным специалистом высокого класса по ремонту тракторов и автомобилей. Выбытие его  из совхоза нарушит нормальную работу автотракторного парка”. Эта бумага у меня до сих пор хранится. Конечно же, я никому её не показал тогда, так как понимал, что армия для меня - единственная надежда вернуться в жизнь. А эта бумажка лежит у меня до сих пор. На ней нет подписи директора. Есть штампы, а директор в это время был в Балаганном – это там следующий объект. И когда мне сказали: ”Найдешь его. Он подпишет тебе”. Когда я к нему пришел, он подписал мне, а у него еще в кармане печать была – он был настолько пьян, что даже эту печать достать не мог. Бумажка с его подписью, но без печати, только один штамп.

Ну, я, конечно, эту бумажку сохранил до сегодняшнего дня. Это было начало 1943 года. В конце 1942 года у меня кончились мои 5 лет. Не всех освобождали. Была группа лиц, которые отбывали 10 лет. Это были участники восстания в Сибири. Оказывается,  в 1926-1927 годах до 1933 года в Сибири были большие восстания в сельских местностях. Большинство расстреляли, а некоторые получили по 10 лет. Их не освобождали, хотя срок кончился. Я нервничал очень. Нарядчик пришёл и сказал, что пришло на меня распоряжение об освобождении. Тут же меня отправили из совхоза в армию. Брали призывные возраста. Нас направили на комиссию. Рецидивистов в армию не брали. Дошла очередь и до меня. Военком мрачно посмотрел (у меня была незнакомая статья 58-10): ”Начнёт ещё в армии агитацию разводить!” А толстый полковник милиции сказал: ”Возьмём, возьмём! Не потерянный для советской власти человек!”

Так призвали меня в армию. Посадили на пароход, привезли во Владивосток, и попал я в мотострелковую дивизию, начал службу на Дальнем Востоке. Наша мотострелковая дивизия стояла в Бикине, на картах есть. Через некоторое время возникла своеобразная ситуация. В армию попали крупные уголовники, произошёл один инцидент. Начальник штаба сам отбирал по частям вновь прибывших. Ему очень приглянулся один уголовник-рецидивист, шофёр по специальности. Этот шофёр через некоторое время исчез, и его видели в офицерской форме в Хабаровске. Было несколько убийств с ограблениями. Это был кто-то из бывших уголовников, которых разыскали и тут же, на месте расстреляли. Пришёл приказ, чтобы крупных скоплений рецидивистов не было. Всех, кто прибыл с Колымы, по несколько человек раскидали в разные части. Меня из мотострелковой бригады направили в 390 стрелковую дивизию. Там значилось - “на распределение”. Выяснилось, что я - слесарь, и меня направили в автороту. Тут моя карьера пошла по технической линии. У меня была тяжёлая работа. Я таскал ПТР - противотанковое ружьё. А тут вдруг попал слесарем в автороту. В этой должности я участвовал и в войне с Японией. Наша дивизия стояла в месте, где у японцев не было никакой обороны, а под Благовещенском завязались довольно тяжелые бои. Нас на второй или третий день войны погрузили в эшелоны и перебросили под Благовещенск. Но пока мы формировались, наша дивизия потеряла 30 человек. Война быстро закончилась. Начались всякие перегруппировки, и я попал в авторемонтный батальон, который отправили на Камчатку. Это был последний пункт.

Когда нас перебросили под Благовещенск, то мы получили боевую технику - американские форды, новенькие, прекрасные. Вдруг выяснилось, что аккумуляторы не дают зарядку. Что такое?  “Лёха, посмотри! Может, ты сообразишь?” Посмотрел я и велел снять крышку реле регулятора. Понял, что не на ту температуру настроено. Сняли пломбы, подкрутил крышку регулятора, и машина пошла. Потом мне пришлось все машины настраивать. Такой был забавный эпизод. Мой единственный подвиг во время войны.

На Камчатку я прибыл в январе 1946 года. Там всю войну стояли американцы. Как  только война кончилась - дружба врозь, американцев попросили уйти. Прибыл наш авторемонтный батальон. Там я был до января 1947 года, когда смог уже демобилизоваться. Приехал я во Владивосток. По дороге познакомился с весьма энергичными моряками. Как только приехали во Владивосток, то пошли на вокзал, и они отыскали кондуктора эшелона. Нас посадили на верхние полки, доехали мы до Новосибирска. Там кому-то дали взятку, и мы прибыли в Москву. Дальше идёт другая тема. Не прописывали меня в Москве.

Меня не прописывали в Москве чисто по формальному поводу, так как прописывали только тех, кто призывался в армию в Москве, а я был призван на Дальнем Востоке. Выручила меня Мария Яковлевна Сумарокова,  жена моего крёстного отца, Сергея Дмитриевича Сумарокова, ближайшего друга моего папы. Он был блестящим человеком, закончил Пажеский корпус. Он заведовал внешними связями в Камерном театре, был при Таирове «министром иностранных дел». Знал французский, английский языки, был знаком с Пристли, Фейхтвангером... Пришел я к своему крестному отцу. Он поставил меня перед собой, посмотрел на меня и сказал: ”Ну, ты мне нравишься! С твоим папой я рассчитаюсь. Мы тебя пропишем. Мне однажды твой папа дал большую по тем временам сумму денег – 600 рублей – и спросил: ”Когда отдашь?” - Я ответил: ”На том свете отдам – угольками”. Папа вздохнул и сел выписывать чек.