Бессмертный барак
Сохранено 1926724 имен
Поддержать проект

Кантовский Владимир Кристапович

Кантовский Владимир Кристапович
Дата рождения:
6 августа 1923 г.
Дата смерти:
12 апреля 2015 г., на 92 году жизни
Национальность:
латыш
Место рождения:
Москва, Россия (ранее РСФСР)
Место проживания:
Москва, Россия (ранее РСФСР)
Дата ареста:
30 июня 1941 г.
Приговорен:
Особым Совещанием при НКВД по ст. 58-10 часть 2 УК РСФСР
Приговор:
к 10 годам исправительно-трудовых лагерей; в 1942 году срок заменен на 5 лет с отправкой в штрафную роту
Дата ареста:
16 сентября 1945 г.
Приговорен:
Военным трибуналом войск МВД по ст. 58-10, 11 УК РСФСР по старым обвинениям: «является участником антисоветского молодежного формирования, распространяет среди учащихся письма антисоветского содержания»
Приговор:
6 лет исправительно-трудового лагеря с поражением в правах на 3 года
Реабилитирован:
определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 16 июня 1956 года
  • ФОТОКАРТОТЕКА
  • ОТ РОДНЫХ
ФОТОКАРТОТЕКА
ОТ РОДНЫХ

В июне 1941 года началась война. В июне 1941 года мы окончили школу. В июне 1941 года нас арестовали.

Мы — это группа ребят, учащихся московской школы No100, что в Столовом переулке, у Никитских ворот.
До этого, в марте 1941 года, арестовали нашего учителя истории Павла Артуровича Дуковского. Мы отреагировали тем, что написали и распространили среди ребят письма-листовки, в которых достаточно резко выразили свое отношение к происшедшему. Тираж был небольшой, 10— 15 экземпляров, но, учитывая, что с марта по май появилось четыре выпуска, они не могли остаться не замеченными теми самыми пинкертонами, о которых мы совсем неуважительно отзывались в наших письмах.

Так я встретил войну и тюрьму. Как ценный груз, эшелон с арестантами срочно эвакуировали в Омск, где полгода продержали в тюрьме, обеспечивая минимум питания, минимум подвижности и полную изоляцию от внешнего мира. О войне, кроме самого факта ее начала, мы ничего не знали; каждый гадал согласно своим убеждениям, запасу стереотипов и темпераменту. В декабре меня вызвали расписаться за 10 лет ИТЛ и перевезли в лагерь в том же Омске.

Там можно было выменять на хлеб все, что было на тебе и могло кому-то понадобиться; несколько раз поесть досыта; найти бумагу и писать: «Отправьте на фронт!». Это было не лицемерие, а совершенно искреннее стремление — мы все ненавидели фашизм. Если Сталин был для меня извращением марксизма и ленинизма (в научной истинности которых я был убежден), то Гитлер и нацизм — олицетворением всего худшего в идеологии капитализма.

Мне повезло, может быть, благодаря молодости: я пережил зиму 1941/42 года; хотя были и голод, и холод, и пневмония, и цинга. А большая часть прибывших со мной из Омской тюрьмы москвичей погибли. Когда я попал в лазарет, то по утрам трупы выносили десятками.

А я продолжал писать заявления. И вытащил самый крупный в моей жизни выигрыш: в конце года мне объявили, что мои 10 лет заменены на 5 с отправкой на фронт.

После ряда приключений в январе 1943 года я попал на Северо-Западный фронт, в 54-ю отдельную штрафную роту (надеюсь, что номер роты правильно сохранился в памяти). Заканчивалась Сталинградская битва, готовилась операция на нашем направлении, где немцы удерживали Демьянский плацдарм, представлявший собой на карте выступ в виде мешка на линии фронта южнее Старой Руссы.

В роте было около 250 человек. Подавляющее большинство — дезертиры, мелкие нарушители воинской дисциплины и осужденные на год по указам об опозданиях и хулиганстве. Я встретил только одного человека с 58-й статьей. Командиры — неофициальные штрафники, откомандированные сюда за всякого рода прегрешения. Расположились в нескольких километрах от линии фронта, в болотистом перелеске, в землянках с нарами из стволов мелкого ельника. Болота толком не замерзали, под ногами чавкало даже в суровую военную зиму. Больше месяца ожидали, к<л-да будем воевать. Тем временем в армии ввели погоны, стали ждать начальство, которое должно прибыть для их вручения, значит, нас надо муштровать, проводить строевую подготовку. Так продолжалось, пока немцы не накрыли наши строевые занятия минометами, а начальство выяснило, что штрафникам погоны не положены, наоборот, с них погоны следует срывать.

В ночь на 16 февраля нас подняли, и мы долго шли в темноте, пока к утру не добрались до большого голого пространства перед лесом. Там была построена длинная и высокая стена из снежных кирпичей, такая, как строят дети для снежных крепостей в хорошую зиму. Эту стену кто-то построил для нас, чтобы можно было незаметно накопиться перед атакой. Потом я слышал, что это было в самой горловине Демьянского мешка, недалеко от деревни Сорокино.

Я думаю, что нашей боевой задачей была разведка боем, то есть надо было вызвать огонь на себя, задействовать как можно больше огневых средств противника, а где-то расположенные наблюдатели должны были эти точки засечь и дать их координаты артиллерии.

Никто нам никакой задачи не разъяснял, было сказано: «Вперед!».

Как только мы вылезли из-за этой стены, нас стали поливать из пулеметов. Немцы, очевидно, были в лесу, метров за 400-500 от нас. Естественно, мы залегли. Тогда сверху на нас стали сыпаться мины. Видно, у немцев это пространство было хорошо пристреляно, казалось, каждая пулеметная очередь, каждая мина в кого-нибудь попадают. Рядом со мной многие уже не шевелились. Через некоторое время в бой включились несколько танков. Они вышли или к нам на поддержку, или, что более вероятно, для обнаружения противотанковых пушек, но больше сотни метров они тоже не прошли — их подбили.

Через какое-то время подбили и меня. Я толком не знал, что мне делать, но, на мое счастье, подполз санитар, кое-как перевязал и велел ползти в медсанбат. Полз я туда долго, ползти пришлось на спине, по дороге меня еще раз подстрелили в ту же руку, но все же дополз. Мне опять крупно повезло.

Уже в теплушке санитарного поезда услышал, что после боя в нашей роте в строю осталось семь человек. Приезжал какой-то генерал или полковник и всем вручил медали.

Указом от 15 февраля 1968 года, ровно через 25 лет, за тот бой я был награжден орденом Красной Звезды.

Не знаю, какой эффект был получен от добытых нами данных, но немцы с большими потерями все же просочились через горловину мешка, второго Сталинграда не вышло.

В июне 1943 года я выписался из госпиталя инвалидом второй группы. Последняя операция на руке была в 1956 году. С того времени рана больше не открывалась. Опять везет. Некоторые осколки ношу с собой до сих пор.

Осенью 1943 года я поступил учиться в МВТУ им. Баумана. В мае 1945-го участвовал в самом большом, самом всенародном празднике столетия — празднике Победы. В августе 1945-го были Хиросима и Нагасаки — трагическое начало атомной эпохи.

В сентябре капитулировала Япония, закончилась Вторая мировая война. В сентябре 1945 года меня арестовали вновь, однако это совсем другая история.

Но если сегодня я смог рассказать вам о фрагменте Второй мировой войны, отраженной в жизни молодого москвича, то это означает, что я оказался очень удачливым человеком.

Владимир Кантовский

Кантовский Владимир Кристапович Проект Бессмертный барак

Короткие и порой отрывочные сведения, а также ошибки в тексте - не стоит считать это нашей небрежностью или небрежностью родственников, это даже не акт неуважения к тому или иному лицу, скорее это просьба о помощи. Тема репрессий и количество жертв, а также сопутствующие темы так неохватны, понятно, что те силы и средства, которые у нас есть, не всегда могут отвечать требованиям наших читателей. Поэтому мы обращаемся к вам, если вы видите, что та или иная история требует дополнения, не проходите мимо, поделитесь своими знаниями или источниками, где вы, может быть, видели информацию об этом человеке, либо вы захотите рассказать о ком-то другом. Помните, если вы поделитесь с нами найденной информацией, мы в кратчайшие сроки постараемся дополнить и привести в порядок текст и все материалы сайта. Тысячи наших читателей будут вам благодарны!