Валерия РатниковаВалерия Евгеньевна Ратникова (род. 27 апреля 1999, Москва) — корреспондент, журналистка, ведущая независимого информационного телеканала «Дождь». — новое лицо поколения, которое не боится задавать вопросы, на которые боится отвечать каждый из нас.
Мы поговорили о памяти — семейной, личной и общей, той самой, из которой складывается страна.
Потому что новое время уже чувствуется. Оно приходит не лозунгами — оно звучит в таких голосах.
Как всегда, текст доступен на языках: английский.
Андрей Шалаев: Добрый день! Большое спасибо, что согласились поговорить. На самом деле мы получили уже много отказов, несмотря на то, что интервью с Марией Машковой получилось читаемым. Есть люди, которые не готовы говорить ни на тему жертв государственного террора, ни на тему люстрации. Но мне было очень важно услышать мнение журналиста — именно молодого журналиста, который явно увидит конец этой эпохи. Журналиста, который сам — не знаю, ощущает ли себя жертвой государственного террора или нет, — но является ею, хотим мы того или нет.
Вот мне хотелось бы узнать: были ли в вашей семье репрессированные родственники или, может быть, политически преследуемые?
Валерия Ратникова: Здравствуйте! Да, я думала над вашими вопросами. На самом деле в нашей семье эта тема никогда открыто не обсуждалась — к моему сожалению.
Например, у моего прадеда, который прошёл всю войну, были родственники в Киеве. Они были убиты нацистами во время Второй мировой войны. И вот эта история, которую я только недавно узнала от своих близких, — с удивлением: я не знала, что всё было так. Действительно, у него фактически всю семью убили, пока он был на фронте, и возвращаться было некуда.
Но именно от террора государственного, российского… ну, советского, правильно сказать, моя семья не пострадала. Я имею в виду ближайшую семью. Понятно, что вокруг всё равно какие-то разговоры могли быть, но ближайшие родственники — нет.
И, в принципе, для меня первое соприкосновение вообще с этой темой — с темой ГУЛАГа и политических репрессий в целом в советское время — началось как соприкосновение абсолютно самостоятельное. Я просто начала в целом интересоваться политикой. Узнала, что есть такой Музей ГУЛАГа в Москве. Где-то лет в шестнадцать я про это узнала. Сходила туда на экскурсию, что-то начала изучать с большим удивлением и ужасом. И как-то сама всё это постигала.
— То есть у вас получается примерно 2016–2017 год, выпускной. Вы, получается, историю учили уже при путинской вот этой всей истории. Потому что я-то выпускался в 2005 году и немножко ещё застал учителей, которые учили по старой программе. В школе вообще что-то проходили из этого? Это как-то врезалось в память?
— Вот в школе как раз история такая была… У нас была, в принципе, хорошая учительница истории, надо сказать. То есть она не была пропагандисткой, наоборот — она, насколько я сейчас вспоминаю, очень адекватно обо всём говорила. Но проблема была в другом — в том числе из-за ЕГЭ и всего остального. В одиннадцатом классе как раз на него выпадала тема Советского Союза: не только начало, но и сталинский период, и Вторая мировая война, Великая Отечественная, и дальше, и дальше. И всё это в основном тоже выпадало на одиннадцатый класс, а в этот период всем было уже не до этого. Все готовились к ЕГЭ по своим предметам.
Я, понятно, бросала все силы на литературу, потому что поступала на журфак и писала олимпиаду по литературе. Хотя, понятно, что когда ты изучаешь литературу, ты всё равно с историей соприкасаешься напрямую — в контексте. Поэтому у меня это всё-таки происходило, но в основном с репетиторами. А в школе… Понятно, что это упоминалось — и, естественно, не в положительном контексте, — повторюсь, у нас была адекватная преподавательница. Но подробно, так чтобы это въелось в память, я не помню, чтобы мы это изучили.
— А вот в институте, уже будучи журналистом, — там что-то об этом говорили, да?
— Да, там тоже была история. И понятно, что это тоже через изучение русской литературы, через лекции по журналистике как-то происходило. Там гораздо больше, наверное, это обсуждали.
Но, опять же, всё равно какую-то информацию о репрессиях — и я всё ещё считаю, что знаю недостаточно подробно — я получала сама. То есть читала книги, посещала музеи. Например, когда я жила в Риге, я сходила в Музей оккупации несколько раз. Потому что он очень большой в плане информации. Если читать всё, что написано, то за один поход ты дай бог половину пройдёшь, и то не факт. Я там была, мне кажется, в итоге раза четыре: сначала сама, потом кого-то из близких, кто приезжал, водила. Но он ещё сделан очень классно: технологически, инсталляции, при этом информация — свет, звук, текст — всё интересно подано.
Для меня там было много нового, мягко скажем. Даже не только потому, что это история Латвии в деталях, которую я не изучала глубоко. Но и в целом, в контексте сталинских репрессий, для меня там тоже было много нового. Даже в деталях — как это происходило. Когда показывали эту лагерную форму, как люди её носили, — это всё для меня было очень интересно и ново. И про депортации, как людей депортировали.
Всё это я, понятно, слышала, знала, но, мне кажется, что и в школе, и в университете это всё изучается очень поверхностно. Как раз мы должны больше времени школьного и университетского курса отдавать на изучение недавней истории — советского периода. Мне кажется, это гораздо важнее, чем знать в деталях XV–XVI век. Это тоже важно и нужно, но на нашу современную жизнь гораздо больше влияет советский опыт. А он у нас, как мне кажется, в целом не отрефлексирован. Тем более в учебниках даже моего времени этого не происходит.
— Да, я тоже, когда в институте учился… Но у меня специфический институт был — десантное училище Рязанское.
— Да, боже мой.
— И у нас там был коридор с портретами начальников училища: я смотрел на доски, и у меня вопрос возник — а почему нет первых начальников? Все только после войны, а училище с 1917 года. А когда уже начал этой темой государственного террора заниматься, оказалось, что первые семь начальников десантного училища были расстреляны. Поэтому их фотографий нет. Тоже такая интересная история.
Ну и перейдём, наверное, к главной теме. Мы все успели пожить в таком ещё переходном времени… Ну, даже вы, наверное, успели хоть чуть-чуть застать. Я девяностые помню поверхностно, но очень помню этот запах свободы, который, собственно, уже давно в России не ощущается.
Но всё-таки мне кажется, что мы какую-то работу не доделали. Не было попыток принять законопроект о люстрации. Последние попытки — у Старовойтовой.
Что для вас слово «люстрация»?
— Ну, на самом деле, здесь, конечно, большой риск для непрофессионального человека юридически накосячить и наговорить глупостей. Мы же как дилетанты сейчас говорим, не юристы, да. Для меня, как для человека, который профессионально этой темой не занимался, люстрация — это, скажем так, когда людям достаётся по заслугам.
То есть условно мне сейчас сложно представить, что та же самая судья, которая, например, выписала 13 суток певице Наоко в Петербурге за исполнение песни — вы знаете, последняя история, — будет потом при смене власти на какую-то условно более демократическую Россию спокойно дальше работать.
Я каждый раз удивляюсь, когда вижу лица этих людей, глаза этих людей. Я много думаю о том, что у них в голове происходит и почему они так себя ведут. Особенно в случаях, когда уже совсем абсурд: 18-летняя девушка, 13 суток за песню. И вот для меня было бы странным, если бы эта судья продолжала спокойно работать при смене режима. Учитывая, что у неё за плечами уже такие решения. Не знаю, было ли только это дело громким или у неё ещё были аналогичные, но суть в том, что она уже, по сути, нарушила закон, нарушила Конституцию и профессионально — фактически предала свою профессию, если говорить громко.
Вот для меня, наверное, люстрация — про это: про то, чтобы те люди, которые на своём посту фактически предали профессию, подчинившись требованиям репрессивного режима, понесли за это последствия. Понятно, можно дальше рассуждать, был ли у них выбор, но всё-таки. Должно быть какое-то наказание или, по крайней мере, ограничение. Иначе как они будут дальше работать, как будто всё окей?
Для меня это в первую очередь про судей, полицейских, прокуроров — силовой блок и судебную власть. Если говорить, например, про учителей, которые занимались пропагандой, здесь всё сложнее. У меня нет однозначного ответа. Я бы тут спросила совета у более знающих людей, которые эту тему изучали. Потому что с судьями мы знаем конкретное решение: вот подпись, имя, решение суда — всё очень конкретно, можно доказать, где человек совершил преступление против закона. А с учителями не очень понятно, как это доказывать на сто процентов и в каком конкретно случае.
Не знаю, я бы так сначала ответила. Потому что, наверное, люстрация — это всё-таки в первую очередь про ограничение доступа к власти.
— Да, чтобы была возможность какое-то время обеспечить сменяемость. Я ещё вот о чём думаю: про люстрацию всегда говорили, но её никогда не рассматривали как способ объединения другой стороны — не той, которая будет люстрирована, а как фильтр для тех, кто вообще даже сейчас может рассуждать и говорить о будущем. Сейчас просто наше общество, особенно за рубежом, переполнено людьми, и мы не можем найти общий язык. Мне кажется, такой закон о люстрации очень многих отделил бы и показал, кто вообще в случае обрушения режима может претендовать на участие в будущем. Есть ли мечта у молодого журналиста — террориста (или вы ещё не террористка), иноагента?
— Ну, экстремист — можно сказать, да. Там же они всех в единый реестр добавляют.
— Да. Вас, кстати, иноагентом признали в тот самый момент, когда я бежал из России — примерно одновременно, конец 2023 года.
— Да, 23 декабря, по-моему, это случилось, прямо под Новый год. Честно, для меня все эти ярлыки… У меня уже как-то притупилось отношение к ним. Первый удар — это, конечно, был «иноагент». Ты понимаешь, что на тебя направили прожектор очень персонифицированно. Хотя кто только теперь не иноагент — почти все подряд. Но так или иначе, это был чёткий звоночек: за тобой конкретно наблюдают и наблюдают внимательно.
С уголовным делом было даже удивительно. Когда это долго не происходит, хотя посты про Бучу, например, которые, как я понимаю, в моём уголовном деле тоже упоминаются (у меня до сих пор нет всех материалов, адвокат не может их получить), — то есть всё это написано в 2022 году, а понадобилось им только через два года. [подробности появились позднее, подробнее по ссылке] Но так или иначе, рано или поздно, я эти материалы увижу. Понятно, что это очень неприятное чувство — когда против тебя возбуждено дело за «фейки об армии». И с одной стороны страшно, с другой — как ни странно, мотивации работать больше. Появляется ощущение, что когда это всё закончится, каждому «воздастся по заслугам».
Моя глобальная мечта — иметь возможность вернуться в Россию. Это, правда, самая большая мечта, потому что сейчас она кажется абсолютно недостижимой. С каждым годом, с каждым новым ярлыком и статусом — моим или телеканала, где я работаю, — эта мечта всё дальше отодвигается, но желание при этом только растёт. Понятно, что всем эмигрантам снится один и тот же сон. Но для меня это не только во сне. Я всё время об этом думаю. Мечта — не просто физически приехать туда, а иметь возможность повлиять на происходящее, пригодиться ещё там, на месте. Когда нужно будет что-то освещать, делать, помогать.
— Пару книжек и пару фильмов, которые вы бы посоветовали — про историю, войну, репрессии, неважно. Пару книжек и пару фильмов.
— Ой, к такому, конечно, надо готовиться. Не уверена, что уложусь в «пару», но… Я в своё время прочитала книгу Евгении Альбац про КГБ «Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ», где на документальной основе рассказывается об истории политической полиции СССР и ее роли в советской власти. Для меня это была очень важная книжка. Я в подробностях всё прочитала, узнала — мягко говоря, удивилась и пришла в какое-то новое сознание.
— Там, наверное, про полковника Хвата есть, да?
— Да, точно.
Про фильмы… Я, пожалуй, не фильм посоветую, а спектакль. Я была на постановке по книге Саши Филипенко — «Кремулятор». Саму книгу, к сожалению, не успела прочитать, но спектакль точно посоветую.
Он как раз приезжал к нам в Амстердам. Это очень сильная работа, потому что там речь про человека, который возвращается в Советский Союз, и про то, как дальше всё с ним происходит. И про то, как соблазнительно выглядит перспектива вернуться назад.
И когда я смотрела это в театре, меня просто пробрало до мурашек. Потому что часто думаешь: «Было бы классно приехать, вернуться». А у меня тогда ещё не было уголовного дела, и ты думаешь: ну, может быть, можно как-то заглянуть, съездить. Понятно, что потом гонишь эти мысли, потому что есть опыт и понимание ситуации. Но они всё равно соблазнительны, и я понимаю, почему так бывает. И в этом смысле это очень показательное произведение.
— Не, меня отпустило. Я не хочу. Никуда не хочу. Я буду здесь. Пошёл, написал большое письмо — три большие статьи на немецком языке, отнёс в местную региональную газету. Сейчас дождусь ответа — буду работать и учиться здесь. Но что делать? В любом случае нужно что-то делать. Мне важно, чтобы как-то примирились всё-таки.
— Может, так и сработает. Может, не сработает. Мне пока сложно «отпустить». У меня всё-таки слишком сильные чувства к России. Не к государству, а просто по-человечески — к людям, к тем, кто там остался, к дому, ко всему. Я не «хорошо» уехала. Я уезжала второго марта в довольно паническом состоянии. За два часа был сбор. Это всё было несистемно, не то чтобы продуманный план. В тот день была угроза, что на «Дождь» могут прийти силовики. Звонили с угрозами в офис. Никто не понимал, что будет, будет ли обыск, задержания — всё было очень неопределённо. Ощущение, что завтра могут прийти, было довольно сильным.
— Вот эти все ярлыки и преследования. Вы считаете себя жертвой государственного террора?
— Мы, конечно, всё-таки себя так не… Ну, то есть вот вы говорите «является жертвой террора». Я не склонна так про себя думать. Да, я понимаю, что, в принципе, если я вернусь, наверное, какая-то компенсация от государства за пережитое когда-нибудь может быть — если вообще будет какой-то механизм. Но глобально пострадали те, кто сел по-настоящему, кто сидит в тюрьмах. А мы, скорее, можем только радоваться, что нас не коснулось в таком виде. Хотя понятно, что пострадавшие тоже есть: и ограничения, и страны, куда нельзя ехать, и необходимость быть осторожным; чувствуется, что «дотягиваются», что хотят дотянуться.
Но всё равно сложно на все сто процентов проассоциировать себя с людьми из прошлых эпох, которые переживали похожий опыт. Или с теми, кто отбывает сроки сегодня.
— Не, ну я сделал для себя вывод из истории, и кажется, те, кто уехали, — правильный выбор сделали. И я не хочу больше для сегодняшней России ничего делать. Для будущей России — да. Для сегодняшней — не хочу. Большое спасибо, что нашли время. Моё почтение. Всего доброго.
— Хорошо, на связи. Спасибо, что позвали. До свидания.
Телеграм канал РАТНИКОВА ТУТ
ноябрь 2025 года
Бессмертный барак
Разговор записал и расшифровал Андрей Шалаев