Бессмертный барак
Сохранено 1992923 имен
Поддержать проект

Алиханян (Алиханов) Геворк Саркисович

Алиханян (Алиханов) Геворк Саркисович
Дата рождения:
1897 г.
Дата смерти:
13 февраля 1938 г., на 42 году жизни
Социальный статус:
Первый секретарь ЦК Компартии Армянской ССР, член ВКП(б), зав. отделом кадров Коминтерна
Образование:
среднее
Национальность:
армянин
Место рождения:
Тбилиси, Грузия (ранее Грузинская ССР)
Место проживания:
Тверская улица, Москва, Россия (ранее РСФСР)
Место захоронения:
Коммунарка место массовых расстрелов, Москва, Россия (ранее РСФСР)
Дата ареста:
26 мая 1937 г.
Приговорен:
ВКВС СССР 13 февраля 1938 г., обв.: участии в к.-р. террористической организации
Приговор:
к высшей мере наказания — расстрел
Реабилитирован:
__ октября 1954 г. ВКВС СССР
Источник данных:
АП РФ, оп.24, дело 414, лист 357
  • ФОТОКАРТОТЕКА
  • ОТ РОДНЫХ
  • ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
ФОТОКАРТОТЕКА
ОТ РОДНЫХ

ОТ ГЕВОРГА АЛИХАНЯНА ДО СУРЕНА АРУТЮНЯНА

Взяв на себя смелость писать о людях, бывших всегда на виду, о личной жизни которых, однако, мало кто что знал и знает, я задался целью отдать должное их служению идее. Предлагаем читателям газетную версию будущей книги «Эскизы к биографии. От Геворга Алиханяна до Сурена Арутюняна».

ЭСКИЗ ПЕРВЫЙ

Алиханян Г.С. (1920–1921)

«Алиханян Геворг Саргисович (1897, Тифлис – 1937), член РСДРП с 1917 г. С 1915 г. участник революционного движения. В 1918–20 гг. на партийной работе в Тифлисе и Баку. В 1920–21 гг. – первый секретарь ЦК КП(б) Армении. В 1921–31 гг. состоял на ответственных партийных постах в районных комитетах РКП (б): Бауманского в Москве и ряде районов в Ленинграде. В 1931–37 гг. работал в Исполкоме Коминтерна. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно».

29 ноября 1920 года Армения стала советской республикой. Первым секретарем ЦК КП(б) Армении был поставлен Геворг Саргисович Алиханян (Геворк Саркисович Алиханов). Но, как известно, в феврале 1921 года дашнаки подняли восстание, и большевикам пришлось отступить. Для руководства партийной работой на севере республики (в Дилижане) формируется бюро ЦК КП(б) Армении в составе первого секретаря Г.С. Алиханяна, секретаря А.А. Мравяна и члена бюро А.Г. Ханджяна.Из книги академика Андрея Сахарова «Воспоминания» я почерпнул дополнительные сведения, имеющие прямое отношение к биографии Алиханяна:

«Геворк Алиханов окончил семинарию в Тифлисе вместе с Анастасом Микояном, вместе с ним был в дашнаках (армянская национальная партия), вместе стали большевиками. Знал Камо, Берию. Последнему, за какое-то хамство с девушкой, в 1916 году дал пощечину. Активный участник Бакинской коммуны и установления советской власти в Армении в 1920 году. Провозгласил советскую власть с балкона в Ереване перед собравшейся толпой и частями Красной Армии и тогда же послал вошедшую в историю телеграмму об установлении советской власти «вождям мирового пролетариата – Ленину, Троцкому, Зиновьеву», подписав – Первый секретарь ЦК КП(б) Армении. По восстании дашнаков отошел с частями Красной Армии на Семеновский перевал, несколько месяцев держал там оборону в необычно холодную зиму. С тех пор и в течение всей жизни был дружен с Агаси Ханджяном (убит Берией в 1936 году). Работал вместе с Кировым. В последний период жизни был членом Исполкома Коминтерна, заведующим отделом кадров Коминтерна».

9 марта 1921 года Асканаз Мравян строчит письмо в Москву – руководству РКП(б), жалуясь на «сорвиголов» – молодых большевиков, в том числе и Алиханяна, будто они действуют деспотическими методами против интеллигенции, офицерства, третируя рядовых членов партии Дашнакцутюн и других партий, а также трудовое крестьянство. Пока в центре обсуждали это письмо, в апреле «февральская авантюра дашнаков», как именовали тот «мятеж» советские историографы, провалилась. Исполнительная и партийная власти вернулись в Ереван. Трудно сказать, возымела ли действие жалоба Мравяна, но уже в мае Алиханяна переводят в Москву, назначив секретарем Бауманского райкома партии. До I съезда КП(б) Армении, который состоялся лишь в январе 1922 года, молодая советская республика оставалась без партийного лидера. Обязанности первого секретаря исполнял весь этот период нарком иностранных дел Асканаз Мравян. Проработавшего чуть более года в Москве Алиханяна перебрасывают в Петроград на ответственный идеологический участок в Выборгский райком партии.

Отношения с Зиновьевым Г.Е. (тот в 1936 г. будет приговорен к смертной казни по сфабрикованному делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян), председателем Исполкома Коминтерна и председателем Петроградского Совета, у Алиханяна не складываются, и в 1924 году он оказывается в… Чите, как бы в почетной ссылке. Такова была цена за несогласие с позицией всесильного Зиновьева, члена Политбюро ЦК РКП(б). Судьба сводит Алиханяна с Руфью Григорьевной Боннэр, матерью Елены Боннэр, будущей жены академика Андрея Сахарова. Руфь выходит замуж за Геворга.

Из воспоминаний Елены Боннэр:

«Семью своего папы (отчима) Геворка Саркисовича Алиханова я почти не знала. И его родственники не знали, что я не родная его дочь. Он просил маму никогда им этого не говорить. Из родных моего кровного отца Кочарова (Кочаряна) Левона Саркисовича я знала только его мать, мою бабушку, Герцелию Андреевну Тонунц. Ее сестру Елену, которая нянчила меня в младенчестве, и деда я не помню. До революции они жили в городе Шуша, но бежали в Туркестан из Нагорного Карабаха, когда там во время гражданской войны резали армян».

К слову, родители Левона Кочаряна уроженцы двух граничащих друг с другом армянских уездов Елизаветпольской губернии: отец – Саркис Кочарян – из города Шуша (Шуши), центра одноименного уезда, мать – Герцелия Тонунц – из села Хинзирак (Хндзореск) Зангезурского уезда. В феврале 1926 года до Читы доходит весть о том, что секретарем Ленинградского губкома партии стал добрый знакомец Алиханяна по Закавказью – Сергей Миронович Киров. Он и вызывает своего соратника с женой в Ленинград на ответственную работу в Василеостровский обком партии, который через год Алиханян и возглавит. Вскоре в город на Неве перебираются и мать Руфи, Татьяна Матвеевна Боннэр, с трехлетней внучкой, которая звала бабушку не иначе, как Батаней. Саму же Елену дома ласково окликали – Люся. Семье Алиханянов дали комнату на третьем этаже гостиницы «Астория» с видом на сквер и Исаакиевский собор. В народе гостиницу эту прозвали «Ленинградским домом Советов», хотя никаких Советов там не было: просто гостиницу заселили партийными и советскими работниками северной столицы. Из «Астории», где они прожили не так уж и долго, Алиханяны переехали в дом 26–28 по улице Красных Зорь, позже переименованной в Кировский проспект. В том доме жил и сам Киров, хозяин города. Он и его жена жаловали вниманием Алиханянов и дружили домами. Не раз дядя Сережа сажал Люсю в свой большой автомобиль и катал по живописным улицам.

За безупречную работу партия в лице Кирова весной 1927 года выделила Алиханянам квартиру из 8 комнат с мраморным полом в коридорах в доме 18 по Малой Морской улице (позже ул. Гоголя). То был «Гранд-Отель», некогда принадлежавший шефу жандармов графу Бенкендорфу. В том же году у Алиханянов родился сын Игорь, Егорка. Вскоре главу семейства переводят и ставят первым секретарем Володарского райкома партии, одного из крупнейших в Ленинграде. От этой партийной организации он дважды и был избран делегатом съездов ВКП(б), проходивших в Москве – XV (в декабре 1927 г.) и XVI (в июле 1930 г.). 1931 год. Исполком Коминтерна приглашает Геворга Алиханяна в Москву сотрудником отдела кадров. Алиханянов поселяют в «Люксе», доме Коминтерна на Тверской, первый этаж которого занимала известная на весь город булочная Филиппова. Руфь устраивается на работу буквально в двух шагах от дома – в Институт Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б). По обыкновению, на ночь детям отец приносил в постель по яблоку или конфете. Батаня называла это «армянскими нежностями». Как-то раз за какую-то провинность семилетнего Егорку бабушка поставила в угол. На что услышала от внучонка: «Не имеешь права командовать – ты беспартийная». Бабушка сдвинула очки на лоб, чтобы лучше разглядеть своего проказника и раздумчиво произнесла: «Похоже, за такие слова ты у меня не только в углу постоишь, но и шлепок схлопочешь».

В редкие свободные минуты отец читал дочери стихи Блока, Брюсова, Бальмонта, Сологуба, Гумилева. Сам же перед сном любил погрузиться в Лермонтова, реже в Пушкина и Некрасова, а еще увлекался Есениным и даже Надсоном и Зинаидой Гиппиус. Знал наизусть целые отрывки из «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, читая их вслух на грузинском и в переводе на русский. Из армянских поэтов Геворг предпочитал Нарекаци, Исаакяна и Чаренца. В 1935 году на день рождения Люсеньки отец подарил ей абонемент на 50 рублей. По нему она могла в магазине «Академкниги», что на Тверской, набрать себе нужных книг. На втором этаже «Люкса», налево от парадного вестибюля размещался так называемый «красный уголок», большой зал в два этажа.

В 1934 году зимними вечерами здесь жильцами дома проводились так называемые «чистки». Они касались не только советских коминтерновцев, но и всех, кто проживал в этом доме, включая работников столовой, шоферов, сотрудников комендатуры «Люкса». Вопрос задавали как из-за стола президиума, так и из зала. Из воспоминаний Елены Боннэр:

«Папа стоял на том месте, где всегда стоят те, которых чистят. Высокий, очень складный и красивый, только какой-то распаренный. Он почему-то все время трогал свою гимнастерку, одергивая ее на себе, то затягивая подальше назад, то тянул вниз. Не было на него Батани. Она всегда говорила «не одергивайся, а стой спокойно».

Ходил папа в те годы в сапогах, в синих галифе и в синей гимнастерке с ремнем – это зимой. А летом – в туфлях, брюках и косоворотке, часто накинув на плечи пиджак… Завязывать галстук он не умел и так и не научился. Это делала мама.

…Его спрашивали что-то про Ленинград и Зиновьева. Папа объяснил, что он с ним часто ссорился и вернулся в Ленинград с Кировым. Потом кто-то из-за стола сказал, что папа неправильно что-то в Ленинграде писал. Папа сразу с ним согласился… Тогда кто-то из зала сказал, пусть папа расскажет про первую жену… Я была ошарашена этим вопросом, так как ни про какую жену, кроме мамы, не знала… Я подумала, что он будет ругаться… Но он сказал, что первая жена была, что они вместе работали в Армении и в Москве, и в Ленинграде. А в Ленинграде она «трагически погибла» – попала под трамвай… Он назвал ее по имени и фамилии. Имя сразу запомнила – Сато. А фамилию думала, что запомнила, но оказалось, что сразу забыла. Фамилия была армянская».

Частым гостем Алиханянов был давнишний друг Геворга Саргисовича – Агаси Гевондович Ханджян, бывший в 1922–28 годах ответственным работником Ленинградского губкома партии. Из воспоминаний Елены Боннэр:

«Настоящие же их друзья бывали реже, а когда приезжали, не выглядели такими беззаботными, напористыми, радостно-сильными. Постарели они, что ли? Может, только Агаси бывал по-прежнему шумным и по-прежнему, если к вечеру должен был появиться он, то как знак того, что он уже не в Эривани (это не ошибка – это тогда так говорили), а в Москве, появлялся какой-нибудь человек с ящиком фруктов».

В мае 1930 года Ханджян был избран первым секретарем ЦК КП(б) Армении. В круг друзей Алиханянов, естественно, входила и верхушка Коминтерна. Особенно неровно дышала на главу семьи Пасионария, она же Долорес Ибаррури, будущий председатель компартии Испании. Как вспоминает Елена Боннэр, Долорес «никого, кроме папы, не замечала – ни маму, ни нас». Ее громовой голос то и дело доносился из кабинета отца, заполняя собой весь дом. Появлялась она всегда с подарками – то детям, то Геворгу.

«Году в 35-м, в начале 36-го, – напишет после Елена Боннэр, – мне казалось, что между папой и Долорес, помимо видимых, возникли еще какие-то другие, более интимные, отношения».

Завсегдатаем в доме Алиханянов был и Борис Пономарев, которого Геворг по просьбе Руфи пристроил на работу политреферентом в Коминтерн. Это тот самый Пономарев, который после смерти Сталина, как завотделом и секретарь ЦК КПСС, будет курировать мировое рабочее и коммунистическое движение. В один из дней к Алиханянам заглянул на чай и Георгий Маленков (в 1957 г. Маленков Н.С. Хрущевым был обвинен как участник антипартийной фракции и исключен из Политбюро ЦК КПСС, а также смещен со всех государственных постов).

Елена Боннэр воскрешает в памяти:

«Однажды папа сказал маме, что завтра приезжает кто-то – он назвал фамилию, которую я не запомнила. А мама на это спросила: «Что этому евнуху надо?» Это слово я запомнила, потому что, когда мама его произнесла, она заметила меня и смутилась. Значит, слово нехорошее! Приехал большой человек – выше папы – толстый и некрасивый. За обедом молчал, словно ему внушили: «есть надо молча»… Когда папа с гостем пили чай у папы в комнате, Батаня сказала маме: «Этот ваш товарищ Маленков на редкость несимпатичный». Тут я по своему обыкновению брякнула: «Он евнух». И мне попало от Батани, что я неизвестно откуда беру всякие «гадкие» слова».

Хаживал к ним и представитель ВКП(б) в Коминтерне, секретарь Исполкома Коминтерна Дмитрий Мануильский, который курировал отдел кадров. Он выглядел чуть смехотворно, смахивая внешним видом то ли на Тараса Бульбу, то ли на кота в сапогах. К его приходу на столе всегда стояли бутерброды, печенья и неизменно любимый кекс хозяина дома – «Золотой ярлык». Как-то раз Руфь спросила мужа: «Зачем он приходил?» И услышала в ответ: «Не знаю, вроде как низачем. Просто так».

В 1989 году Елена Боннэр запишет в свой дневник: «И мне всегда кажется, что Мануильский знал, что папу вот-вот арестуют. А может, и сам давал санкцию на это. Но, Господи, мало ли что потом думается и кажется». Летом 1936 года Люся отдыхала в Артеке – Всесоюзном пионерском лагере. Здесь она узнала о смерти Максима Горького. А через несколько дней прочла в газете о смерти Агаси Ханджяна. Встревоженная, позвонила домой. Телефон не отвечал. Позвонила отцу на работу. Когда взахлеб стала рассказывать ему о том, что прочла в газете, отец перебил ее и стал настойчиво повторять, что она должна хорошо отдыхать, чтобы не болела, что все ее любят и целуют, что она не должна скучать и пусть каждый вечер надевает свое новое платье. Тот разговор запал Елене Боннэр в душу на всю жизнь: «И вместо успокоения этот разговор поднял во мне еще большее беспокойство. Было так же страшно, как после убийства Кирова».

…27 мая 1937 года у Люси был последний экзамен в школе. Они с отцом позавтракали. «Потом он что-то писал и рылся в ящике стола, – вспоминает Елена Боннэр. – Потом собрался уходить. В светлом костюме и белой рубашке-косоворотке с маленькой вышивкой по вороту и там, где идут пуговицы. Он заглянул ко мне в комнату, улыбнулся и сказал: «Ну что, Кармен-Джульетта, ни пуха ни пера! А ты знаешь, где взять пару чистых носовых платка?» «Платков, – поправила его я и засмеялась. – Опять падежов не знаешь!» Потом достала ему платки – он любил, чтоб их было два – по платку с каждой стороны».

В тот день домой Геворг Алиханян не вернулся. Утром Руфь дозвонилась до его секретаря. Тот сухо сказал: его вчера вызвали в НКВД для служебного разговора. Руфь как остолбенела. Не припомнили ли мужу оброненную на каком-то заседании неосторожную фразу: «За какие такие заслуги Берию нам на голову поставили?!» После ареста Алиханяна его семью из апартаментов переселили в комнату на том же этаже. В скором времени Батаня с Егоркой уехали в Ленинград. Из той комнаты в «Люксе» в декабре того же 37-го забрали и Руфь – в Бутырскую тюрьму. Разом повзрослевшая Елена носила передачи то в Бутырку – маме, то на Лубянку и в Лефортово – отцу. В марте 1938 года передачу для папы у нее не приняли… Через полтора года Люся получила первое письмецо от мамы из Казахстана. Был указан и обратный адрес – АЛЖИР. Но то была не заграница. То был Акмолинский Лагерь Жен Изменников Родины. В одно из писем Руфь вложила записку для передачи ее Микояну. В записке она слезно просила что-нибудь сделать для Геворга или хотя б узнать о судьбе мужа. Люся передала записку, тот прочел и, нахмурив брови, процедил: ничем не могу помочь, даже узнать о нем ничего не могу. Знал, что уже поздно… Тем временем Егорку вместе со школой-интернатом эвакуировали из Ленинграда в Омск, где он пошел работать слесарем. Батаня умерла в мае 1942 года в блокаду Ленинграда, не выдержав холода и голода.

В феврале 1946-го Руфи разрешили выехать из Караганды в Ленинград. По «второму заходу» ее собирались сгрести в начале 1950-го, но не застали дома. Двоюродный брат, гостивший у них, предупредил о визитерах, и той же ночью Руфь убыла в Москву… Елена станет студенткой Первого Ленинградского медицинского института, выйдет замуж, на третьем курсе родит дочь и назовет Таней – в честь бабушки. Позже в ее жизни появится Андрей Сахаров. Егорка, Егор Геворгович Алиханян, старший помощник большого советского сухогруза, скоропостижно скончается в Бомбее в июне 1976 года. Руфь Григорьевна Боннэр переживет сына на 11 лет. Но никому она так и не открыла тайну сердца любимого мужа, щадя его самолюбие: он ей честно признался, что в 1922-м в Ленинграде встретил женщину и она родила ему дочь Инну, Инессу. Вплоть до своего ареста Руфь регулярно отсылала матери девочки деньги. Хотя сам Геворг почему-то не поощрял ее активности.

О хождениях по мукам Елены Боннэр и Андрея Сахарова в годы советской власти знает уже весь мир. Из воспоминаний Елены Боннэр:

«К Андрею мама первое время относилась сдержанно… Но чем сложней, а потом и страшней становилась наша жизнь, тем ближе становилась мама.

Наша ссылка в Горький. Как потрясающе она смогла отмобилизовать душевные и физические силы, чтобы ездить к нам, общаться чуть ли не со всей мировой прессой, поехать к внукам! Семь лет жизни в США, поездки в Европу, невероятная тревога за нас. Ее письма бывали горькими, она жаловалась на одиночество.

…И вот наше возвращение в Москву. Казалось естественным, что мама должна жить у себя дома, с нами – со мной и Андреем. И в июне Таня привезла маму. В декабре мамы не стало».

Из записей Руфи Боннэр, за четыре месяца до кончины:

«Залезла в свое одиночество, как в черную дыру. Спустилась в прошлое и совсем погибаю. Столкнул меня чистый, много переживший Игорь Пятницкий (друг семьи – сын одного из ведущих работников Коминтерна Иосифа Пятницкого, выступившего в 1937 году на пленуме ЦК против решения о физическом устранении Бухарина и предоставлении чрезвычайных полномочий Ежову, за что и поплатился жизнью сам. – Г.М.) – рассказами о следователе, который вел дела коминтерновцев… Есть запись, что он убил на допросе товарища А. Уверена, что Геворка… Моя дочь находит, что общение с людьми (Игорь Пятницкий) мне вредно. До чего же она глупый врач. Разве после моей-то жизни можно услышать или узнать от кого-либо и что-либо более страшное… Я остаюсь, как в одиночке».

Горькие признания матери всколыхнули в дочери утихшую было боль… Сейчас 85-летняя Елена Боннэр живет вдали от родины, в семье дочери Тани в США.

Геворг Алиханян был нежным и добропорядочным сыном. Ежемесячно он посылал матери Шушаник и сестре Айкануш деньги и особую справку, по которой они могли отовариваться в тбилисском спецмагазине.

И вдруг все это разом прервалось. Шушаник, значимо прекрасная в традиционном костюме армянки, кинулась к матери Богдана Кобулова (в те годы одного из руководителей НКВД Грузии). Их сыновья в юности были дружны. Но мать Кобулова накричала на Шушаник и сказала, чтобы та не смела больше показываться ей на глаза.

…Шушаник с дочерью перебрались в Ереван. Потом наступил долгожданный 1954 год. Началась реабилитация невинных жертв сталинского режима. В один из дней на пороге ее дома возникли двое в штатском. Только эти почему-то попросили написать заявление о назначении ей персональной пенсии. Объяснили – за сына. Старая Шушаник хлопнула дверью и прокричала: на что мне ваша пенсия, если вы не можете вернуть мне сына?!

Развернув врученную ей копию свидетельства о смерти любимого сына, она прочла, что умер он от пневмонии 11 ноября 1939 года. В бумаге место смерти не было указано.

Утратив последнюю надежду, Шушаник стала угасать и вскоре отдала Богу душу.

На самом же деле Геворг Алиханян Военной коллегией Верховного Суда СССР 13 февраля 1939 года был приговорен к высшей мере наказания и в соответствии с постановлением Президиума ЦИК СССР, принятым еще 1 декабря 1934 года, расстрелян в тот же день.

Если никому из тех, кто хорошо знал Геворга Алиханяна, не удалось вызволить его из «ежовых рукавиц» НКВД, то уместно отметить, что лично ему в бытность его завотделом кадров Коминтерна выпало спасти жизнь одного из руководителей югославских коммунистов Иосипа Броз Тито.

Вот как это было.

Когда в руки Алиханяна попал обвинительный документ на Тито, он вместе со своим помощником Караивановым ознакомил своего югославского друга с характером обвинений и присоветовал, что ему надо говорить в ответ на обвинение.

Позже Тито признается:

«То был самый тяжелый момент в моей жизни. Всех посадили, кроме меня. Ночь просидели у Караиванова. Несколько бутылок водки. Я очень напуган. Теперь я понимаю, почему в СССР столько пьют. Пьют, потому что боятся…»

К утру Иосип Броз Тито успел все обдумать и морально подготовился к допросу. Той ночью у Тито поседела голова, а у Алиханяна – душа.

Гамлет Мирзоян


Использование материалы сайта газеты Ноев Ковчег 

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Проживал: Москва, ул. Горького, д. 36, кв. 10.

Алиханян (Алиханов) Геворк Саркисович Проект Бессмертный барак

Короткие и порой отрывочные сведения, а также ошибки в тексте - не стоит считать это нашей небрежностью или небрежностью родственников, это даже не акт неуважения к тому или иному лицу, скорее это просьба о помощи. Тема репрессий и количество жертв, а также сопутствующие темы так неохватны, понятно, что те силы и средства, которые у нас есть, не всегда могут отвечать требованиям наших читателей. Поэтому мы обращаемся к вам, если вы видите, что та или иная история требует дополнения, не проходите мимо, поделитесь своими знаниями или источниками, где вы, может быть, видели информацию об этом человеке, либо вы захотите рассказать о ком-то другом. Помните, если вы поделитесь с нами найденной информацией, мы в кратчайшие сроки постараемся дополнить и привести в порядок текст и все материалы сайта. Тысячи наших читателей будут вам благодарны!